«То, что произошло на Сихове, не началось на Сихове и не закончится там», - Денис Блощинский

Мобилизация – это очень особый вид отношений между человеком и государством. Об этом на своей странице в «Facebook» написал директор Фонда социальных инноваций «Из страны в Украину» Денис Блощинский.

Это никак не похоже на налог и поскольку налог платят деньгами, с ними расставаться гораздо легче. Но тут правительство просит тело, время и, может быть, жизнь. Политическая наука давно описала, на чем держится такое согласие и недаром это согласие называют условным: человек соглашается служить, пока выполняются два условия.

ПЕРВОЕ - бремя распределено честно - служат подобные мне, а не только те, кто не смог откупиться.

ВТОРОЕ - государство держит слово – сроки, ротации, возвращение.

Мне кажется, что ни у кого нет сомнений, что оба условия в Украине разрушены. Разрушены задолго до опрокинутой машины.

Перечень ударов по этому условному согласию действительно впечатляющий:

бронирование, ставшие рынком.

демобилизация и пакеты касательных законопроектов, которые годами болтаются в Раде.

назначения, на которые нет ответов.

эпизоды насилия с обеих сторон, за которые никто не ответил - и которые научили каждую следующую толпу, что можно, а каждую последующую группу оповещения, что иначе не получится.

коррумпированные руководители ТЦК с недвижимостью за границей.

добровольцы с 2014 года, ставшие заложниками своих добродетелей и превратившиеся в «обреченных воевать» всю свою жизнь

Когда условное согласие разрушается, его не замещает ничто, но на его месте остается принуждение. А принуждение имеет простую арифметическую границу: заставляющих всегда меньше, чем тех, кого принуждают. Далее — то, что видно из реакций на событие, и это, честно говоря, тревожит меня больше самого события.

За сутки вокруг Сихова развернулся полный спектр ответов: официальные заявления, задержания, параллельные «расследования» общественных сред со своими найденными виновными и своими исполненными приговорами, публичные угрозы от политических организаций, горький фатализм людей в форме, пишущих побратимам, что громких судов не будет. Присмотритесь к этому спектру внимательно. В нем нет ни одного актера — ни одного — верящего, что правосудие совершит государство. Нет тех, кого мобилизуют. Нет тех, кто мобилизует. Нет тех, кто воюет.

Должность арбитра в стране фактически вакантна, и на нее уже выстроилась очередь частных претендентов – каждый со своим следствием, своим трибуналом, своей исполнительной властью. История знает имя такого устройства: атаманщина. Она бывает сетевой, стойкой, даже героической. Она никогда не бывает правовой. И каждый самосуд — безразлично, чьими руками и во имя чего это не отклонение от этого устройства, а его строительный кирпич.

Есть и более глубокий слой, и он объясняет, почему дискуссия вокруг этого невозможна. Давайте посмотрим на язык этих высказываний в социальных сетях и официальных платформах. С одной стороны летит лексика, превращающая людей в животных и скот. С другой — стандартизированные рассказы об охотниках за людьми. Функция у обоих словарей одна: вывести оппонента за пределы человеческого вида, снять внутренний запрет на насилие в отношении него. Эта грамматика никогда не останавливается на словах, и мы это знаем не из учебников.

Под ней лежит конфликт, который вообще не юридический. Для одной части общества военная форма — реликвия: в ней хоронили братьев, ее стирали матери и жены, ее запах помнят семьи, и рука гражданского, тянущегося ее сорвать, — кощунство без всяких смягчений. Для другой части та же форма — униформа институции, от которой бегут через дорогу, и претензия на ее неприкосновенность звучит как требование неприкосновенности для стоящих за ней практик. Это столкновение двух символических порядков вокруг одного предмета. Стороны спорят не о фактах — они спорят о том, что свято. Поэтому каждое новое событие как бы оно ни разворачивалось для одной из сторон, не приближает понимание, а лишь снабжает обоим порядкам свежие доказательства собственной правоты.

И потому пора назвать проблему по имени. Имя у нее не «уклонист» и не «произвол ТЦК» — оба эти слова лишь обозначают, с какой стороны разлома стоит говорящий.

Имя – разрыв договора.

Неписаного, но базового договора между человеком и государством, который в эти годы держит фронт надежнее любого принуждение. Его разрывали долго, с обеих сторон, и каждый из участников имеет собственный счет обид, в большинстве своем справедливый. Но сшивать придется тоже с обеих сторон — и здесь нет симметрии: государство в этой паре сильнее, следовательно, первый стежок за ним. Ответственность на людях, являющихся частью государственного аппарата в своих должностях колоссальна, ведь у толпы нет инструментов сшивания. У государства они есть.

Эти инструменты известны, и ни один из них не работает по отдельности.

Правосудие, судящее симметрично — и тех, кто опрокидывал машину, и тех, кто годами производил людей, способных ее опрокинуть.

Обязательства вместо обещаний — сроки службы, ротации, бронирование с датами и ответственными: доверие возвращает не коммуникационная кампания, а первое исполненное слово.

Разведение функций — армия сражается с врагом, порядком внутри занимается полиция, и ни один военный никогда не применяет силу к собственному гражданину.

Работа со смыслом службы: общество, в котором служба воспринимается как наказание для тех, кто не выкрутился, не наполнит войско ни одной зарплатой и никаким контрактом, потому что проблема лежит ниже денег — в слое, где человек или субъект общего дела, или ресурс для изъятия.

Людей, опрокидывающих машину, не убедит ни высокая выплата, ни право избрать должность. Это и есть точное измерение глубины ямы.

Машину уже поставили на колеса и оттащили на площадку и волонтеры соберут денег из неравнодушных на новую. С машинами это быстро. С договорами дольше - но начинается так же - с цели и сбора неравнодушных.

• Другие новости: ЕВРОСОЮЗ РАЗРЕШИТ УКРАИНЕ ЗАКУПИТЬ БРИТАНСКОЕ ОРУЖИЕ НА 60 МИЛЛИАРДОВ ЕВРО